Моя семья и другие животные (moringen) wrote,
Моя семья и другие животные
moringen

Category:

Энзель и Крета. Рощинск. Часть 3

       Сначала Энзель узнал, что в лазании на дуб начало - самое сложное. Проблема была у основания дерева, где ствол дуба, к огромному разочарованию Энзеля, был слишком гладким и совершенно без веток.

        Дальше, вверху, куда Энзель так хотел забраться, было полно веток, сотни сучков, наростов и торчащей коры, за которые так просто цепляться. Энзель видел снизу большие дупла, за которыми, вероятно, скрывались пещеры, в которых, тоже вполне вероятно, были спрятаны золотые сокровища! Он с лёгкостью представил себе такое дупло, набитое дублонами и жемчужными нитками, на которых может быть даже сидел скелет разбойника, с золотой саблей в костяной руке и с личинкой жука в левой пустой глазнице. Энзель даже запыхтел от такой своей бурной фантазии.
        Но пока ему удалось только залезть на корень, торчавший примерно на метр из земли.
        - Ну? - спросила Крета. - Как там?
        - Я ищу пока лучший путь для влезания. Дуб же - это как Эверест для альпинистов!
        Крета начала скучать. Лес изнутри оказался не таким сказочным, как она себе представляла. Здесь не было единорожек, идущих на водопой к ручейкам. Не было заколдованных замков из хрусталя. Даже гигантского бобового ростка, тянущегося в небо, не было. Да, вокруг летали маленькие эльфовые осы, но в разгар лета их можно было увидеть и в Фернхахии. Здесь было намного больше деревьев, чем в Рощинске. Но больше ничего. Стоял обычный летний день: позднее лето ещё раз с полной силой пыталось сопротивляться наступающей осени, солнце пекло, жужжали комары, хотелось пить. Чуда, которого она ожидала, не происходило. Энзель в это время висел на высоте полутора метров, будто приклеенный к стволу. Он нашёл в коре пару щелей и смог до них дотянуться. Но ноги и руки у него были широко растопырены в стороны. Кряхтение и сопение усиливали впечатление, что невидимые силы пытаются разорвать его на четыре части. Ветка, до которой он, собственно говоря, хотел добраться, была всё ещё в метре от него. Он не мог двинутся ни вперёд, ни назад.
        - Хмпф! - произнёс Энзель.
        От этого звука под сухой корой в своём домике проснулась коралловая саламандра. Саламандры высунула голову наружу, было мгновенно ослеплена солнцем и приняв за дупло рукав Энзеля быстренько спряталась в нём.
        Почувствовав под мышкой что-то слизкое Энзель закричал от ужаса. Он отпустил руки и упал на мягкую лесную землю, но сразу же подскочил и, к большому удивлению Креты, с воплями запрыгал вокруг дерева. Саламандра вылезла через воротник, упала в траву и скрылась в ней как в глубоком озере.
        Крета с любопытством смотрела на брата:
        - Что это было?
        Энзель тяжело дыша прислонился к дубу.
        - Ничего! - прохрипел он. - Идём домой.
        - А где ягоды? - спросила Крета.



       Проискав безрезультатно пол часа ягоды малины на поляне, Энзель и Крета сели в траву.
        - И что нам сейчас делать? - спросила Крета.
        - Да ничего страшного! - отмахнулся Энзель. - Мы же не далеко ушли. Пойдём в ту сторону откуда мы пришли. Туда. И дальше прямо.
        - Но мы пришли оттуда, - Крета указала в противоположную сторону.
        - Нет!
        - Да!
        - Нет!
        - Да!
        - Нет!
        - Да!
        Затем оба замолчали, как они обычно делали после трудных споров.
        - Мы пойдём в ту сторону. Там север, - наконец сказал Энзель и показал вглубь леса. В приключениях Принца Хладнокровки*, которые он с таким удовольствием читал, в случае конфликта герои всегда шли на север.

-------------
*Романы о "Принце Хладнокровке", мн.ч.: жалкий феномен цамонийской литературы, написанный графом Цамониаком Кланту де Каиномац (alias Пер Пеммпф). И хотя романы издаются и читаются в чудовищном количестве, речь в них идёт лишь о самых элементарных потребностях, как то: романтика, напряжённость и убегающий от действительности эскапизм (Проф. Др. Абдул Соловейчик, Лексикон подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Цамонии и окрестностей)
-----------

        - Откуда ты знаешь, что там север?
        - По солнцу определил.
        Энзель и Крета поднялись и зашагали в сторону, названную Энзелем север. Был полдень и солнце стояли в зените над Большим лесом.
        Прохладная тишина леса накрыла детей бредущих меж деревьев. Каждый их шаг превращался в стон, дыхание в громкий вздох, казалось лес таинственным образом усиливал все звуки. Перед ними во все стороны простирался бесконечный ковёр из зелёных, коричневых и желтоватых листьев. Всё светилось каким-то нереальным красно-коричневым цветом, образующимся при отражении солнечного света от коры деревьев. Лес смотрел на детей всеми своими глазами-дуплами. Энзелю показалось, будто он без разрешения зашёл во дворец волшебника, где вся обстановка была живой и тайно следила за ним.
        Посмотрев сбоку на сестру он решил всё же не рассказывать ей о своих чувствах. Её голова поворачивалась при каждом лесном звуке вправо и влево, как у возбуждённого птенца. Энзель решил, что почти все деревья похожи друг на друга. Кроме ёлок, берёз и дубов. Их он мог различать, но если все деревья вокруг - ёлки, как это было сейчас, то опять всё выглядело одинаково. У него не было ни топора, ни ножа, чтобы оставлять отметки на коре. И сколько бы он не бил веткой по стволу, вывод напрашивался один: на дереве нельзя поставить метку деревом. Из книг про Принца-Хладнокровку Энзель знал, что при путешествии по дикому лесу нужно оставлять метки. Поэтому он решил делать это на мелких растениях.
        Они уже много раз проходили мимо растений, казавшихся им знакомым: мимо надломленного Энзелем папоротника или мимо куста крапивы, который он растоптал. Порой они слышали пение лесных пожарников и тогда они меняли направление. Но они так и не решились позвать на помощь, потому, что боялись, что их вместе с их родителями выгонят из леса.
        Они хотели незаметно вернуться на дорогу и сделать вид, что ничего не произошло. Они шли уже два часа и пение пожарников они давно не слышали.



        Вдруг они вышли на поляну, на которой лежало огромное упавшее дерево. Ствол его был пустым и чёрным, будто в него ударила молния. Судя по грибам и лишайникам оно лежало здесь давно. Фантазия Энзеля снова разыгралась: огромный пустой ствол выглядел как пасть из которой торчал зелёный язык из мха, дупла походили на пустые глазницы, а единственная оставшаяся ветка, криво торчавшая вверх, напоминала лапу мёртвой птицы.
        Из уроков в лесной школе Рощинска Энзель знал, что цветные медведи в обжитой части Большого леса не терпели упавшие деревья, так как в них быстро поселялись колонии опасных лесных ос. Это упавшее дерево означало, что Энзель и Крета больше не находились в цивилизованной части леса. Энзель и Крета заблудились.
        Итак, вы уже наверняка подумали, что когда-то слышали эту цамонийскую сказку. Не правда ли? Или, как минимум, одноимённую детскую песню: Энзель и Крета спрятались в лесу... Но более современная трактовка и эта история с цветными медведями вызвали у вас интерес, верно? М-да, это маленький профессиональный фокус, заставляющий вас дочитать до этого места. А раз вы читаете это предложение, значит фокус сработал. Позвольте для начала представиться!
        Меня зовут Хильдегунст Мифорез и наверняка это имя вы уже слышали. Может быть в начальной цамонийской школе вам пришлось рассказывать наизусть, до хрипоты, мой стих Стальной червяк из Тёмных гор. Это единственный недостаток того, когда писатель - существо, которое при хорошем стечении обстоятельств, может дожить до тысячи лет: ты лично переживаешь момент, когда ты становишься классиком. Примерно так же я представляю себе быть съеденным заживо червями. Но здесь мы ведём речь не о душевном состоянии успешного писателя.
        А о чём же? Мы говорим о великом, конечно: Вы, мой читатель, имеете возможность стать свидетелем звёздного часа цамонийской литературы! Вы наверняка ещё ничего не заметили, но Вы уже находитесь внутри разработанной мною совершенной новой писательской техники. Я хочу назвать её Мифорезовское отклонение от темы.
        Эта техника позволяет автору в любом месте своей работы, в зависимости от настроения, вставлять комментарии, поучения, выражать своё неудовольствие, одним словом: отклоняться. Я знаю, что Вам это сейчас совершенно не нравится. Но важно не то, что Вам нравится. А то, что мне нравится.
        Знаете ли вы как сложно писателю поддерживать равномерное течение романа?
        Конечно нет! Откуда Вы, обычный потребитель, должны это знать? Для Вас самая сложная часть заканчивается на посещении книжного магазина. И теперь, удобно устроившись в своём любимом кресле с чашкой тёплого молока с мёдом, Вы окунаетесь в поток мастерски сплетённых слов и предложений и плывёте по течению от главы к главе. Но может быть вы попробуете представить себе разочек как иногда раздражают писателя главные герои, вынужденные приключения, рутинные диалоги и обязательные описания? Как мучительно ему постоянно выдумывать изящные штампы и идеальные формулировки? Как он мечтает хоть раз ослабить напряжение, плюнуть на необходимые правила и просто немного поболтать?
        О чём? Да о чём угодно! Какое Вам дело? Я же не заставляю Вас в Ваше свободное время болтать на какие-то определённые темы? С помощью Мифорезовского отклонения писатели Цамонии наконец-то получат свободу говорить то, что хочется, что вообщем все считают само собой разумеющимся. Не задумываясь, что скажет об этом какой-нибудь наглый литературный критик-неудачник. Не рассчитывая получить Гралзундовский серебряный кубок. О чём? Да, например, о погоде! Или о моих проблемах с желчным пузырём! Или, скажем, что если я Вам опишу моё рабочее место? Это же ведь невероятно интересно: знаменитый писатель открывает свою священную, запертую на множество замков, писательскую келью и приглашает читателей осмотреть всё до последнего ящичка! Да, входите, пожалуйста, вот это мой рабочий стол: пять квадратных метров редчайшей нурненвальдской древесины; отполированный до блеска и всюду покрытый синими каплями чернил и строчками из спонтанно придуманных стихов; на четырёх солидных круглых ножках, прямо около большого окна. Из окна виден мой пышный, дикий сад, в котором представители мелкой цамонийской флоры ведут борьбу не на жизнь, а на смерть, который вносит значительный вклад в мою фантазию. Так как сегодня новолуние, то
я вижу совсем немного, лишь то, что освещено сиянием светлячков. Пламя свечей погружает мой рабочий кабинет в тёплый, чуть подвижный свет. Семь свечей горят в моей любимой серебряной лампе Гралзундской металлоперерабатывающей фабрики, которую я купил на блошином рынке у жаждущего поторговаться мидгардского карлика. На каждом из семи ответвлений лампы на древне-цамонийском написана одна из семи добродетелей писателя:

1. Страх
За исключением силы притяжения, страх - сильнейшая сила вселенной. Сила притяжения заставляет двигаться неживые предметы, страх - живые. Только тот, кто умеет бояться, способен на великое. Бесстрашные не знакомы с мотивацией и страдают от безделья.

2. Смелость
Может показаться, что этот пункт противоречит первому, но смелость нужна, чтобы преодолеть страх. Смелость нужна для преодоления опасностей в литературной деятельности, таких как: писательская блокировка, бесчувственные редакторы, недовольные оплатой издатели, язвительные критики, низкие продажи, неполученные призы.

3. Сила воображения
В Цамонии есть масса писателей, которые прекрасно обходятся без этого качества. Их легко узнать по книгам, в которых они описывают в основном либо самих себя, либо последние актуальные события. Эти писатели не пишут, они переписывают, скучные стенотиписты свой жизни и обыденности.

4. Орм
Это сложно отнести к добродетелям, это скорее таинственная сила, окружающая как аура каждого хорошего писателя. Никто его не видит, но сам писатель чувствует его. Орм - это сила, заставляющая в лихорадке писать ночь напролёт, оттачивать целый день одно единственное предложение, позволяющая пережить рецензию на роман в три тысячи страниц. Орм - это невидимые демоны, пляшущие вокруг писателя и приковывающие его к работе. Орм - это пламя и дурман. (Писатели без орма см. п. 3)

5. Сомнение
Сомнение - это гумус, торф, компост литературы. Сомневаться в работе, в коллегах, в собственном здравом смысле, в окружающем мире, в литературе, во всём. Я взял за правило минимум раз в день пять минут в чём-нибудь сомневаться, даже, например, в качестве еды приготовленной моей домработницей. Сопровождающие этот процесс причитания, вскидывание рук к небесам и прилив крови заменяют хроническую нехватку физической активности писателя.

6. Лживость

Да, посмотрим правде в лицо: все хорошие писатели лгут. Точнее: хорошие писатели лгут хорошо, плохие - плохо. Но и те, и другие говорят неправду. Да просто намерение описать правду словами уже есть ложь.

7. Беззаконие
Верно, писатель не подчиняется законам, даже законам природы. Чтобы его труды могли парить, они должны быть свободны от всех оков. Законы общества также попираются, особенно правила поведения и обычаи. Чтобы бессовестно воровать труды у предшественников писатель не должен подчиняться и законам морали - мы же все мародёры.

        Ух, как я отклоняюсь! Но не страшно, это ведь Мифорезовское отклонение. Продолжим-ка описание моего кабинета: слева и справа от стола и окна у белых стен стоят два простых чёрных деревянных книжных стеллажа, набитые первыми экземплярами моих собственных трудов. Во время работы я с удовольствием бросаю взгляд на корешки книг. Уже солидное количество томов подтверждает присутствие у меня орма. На длинном подоконнике прямо передо мной стоят тесно прижатые друг к другу справочники.
        Из-за моей чувствительности к сквознякам я никогда не открываю окно (легчайшее дуновение ветерка вызывает у меня страшное воспаление гланд), поэтому я и использую подоконник как полку. Так на расстоянии вытянутой руки стоят мои любимые словари и прочие справочники. Самый важный из них - Словарь цамонийского языка от А до Я, новейшей редакции, изданный Университетом Гларзунда. Я им никогда не пользуюсь, потому, что он слишком тяжёлый, и, конечно, каждое цамонийское слово знакомо мне до мельчайших интимных подробностей. Но владение укрощённым и целиком собранным между двух обложек родным языком дарит писателю приятное чувство. Иногда у меня возникают сомнения и тогда мне хватает лишь одного взгляда на словарь, чтобы успокоиться: то, что позволяет группке языковедов-простофиль втиснуть себя в тесный корсет Лексикона, не должно усложнять мне жизнь! Некоторые книги действуют на тебя просто своим присутствием. Прямо рядом со словарём стоит Именной указатель Цамонии. Признаюсь: да, я регулярно заимствую в нём имена для героем моих романов, и да, я украл его в библиотеке, так как его невозможно купить в книжном магазине. Когда сам выдумываешь имя, то оно выходит либо слишком помпезным, либо слишком банальным, но со сжатым изобретательским богатством многих поколений целого континента нет больше необходимости выдумывать: Фотан фон Тортогетц, Энк Орр, Олеменн Цок, Ченкченк Петухов, Пантифель Волиандров, Югель Пло, Оперт Подстольный, Блаак Блаа - я цитирую на угад из этого незаменимого справочника. Ещё одна бесценная книга на подоконнике - Книга о внутреннем душевном состоянии Др. мед. Цаламандера Дождесвета. Одно прикосновение к книге и мне не нужно идти к врачу. Он ведь снова будет утверждать, что я абсолютно здоров. Он так же не согласен с моей Теорией гипотетических инфекций, в которой я утверждаю, что если придумать заболевание, то можно им заболеть. Он считает меня практикующим ипохондриком. Но по крайней мере он считает, что очень одарённый ипохондрик. Я могу придумывать даже такие болезни, которых ещё не существует! Я написал один роман (Фантомная лихорадка) в котором все главные герои умирают от придуманных ими болезней. Вы страдали когда-нибудь от ревматизма мозга? Дёргающая боль между висками, будто кто-то растягивает и одновременно скручивает ваш мозг - чудовищно, скажу я вам. А круговой желудочный шум? Как-будто маленькое многоногое существо часами напролёт бегает по кругами стенкам вашего желудка. Рвота миндалин? Похожее ощущение возникает, если вы попытаетесь своим языком ощупать горло в поисках воспаления. Носовая лихорадка? Перелом печени? Иногда у меня горят мочки ушей и во рту я ощущаю привкус уксуса. Тогда я листаю Книгу о внутреннем душевном состоянии и выдумываю такую утончённую болезнь, которую ни один врач не сможет определить.
        Следующая: Большой Омпель - незаменимое картографическое издание Гео ван Омпеля. Общие виды, большие карты, детализированные карты, разрезы гор, предупреждающие карты с местами поселения демонов, туристические маршруты, подземные озёра, миникартограммы: в этом монументальном фолианте Цамония была измерена до последнего квадратного миллиметра. Пятьсот картографов различной величины, начиная с горных великанов и заканчивая карликами-с-пальчик, работали над этим проектом. Великаны рисовали крупные общие карты, карлики - миниатюрные карты, остальные - остальное. Ни один из континентов не измерен так, как Цамония. Карты из этой книги так детально и с такой любовью нарисованы, что достаточно мне провести пальцем по одному из маршрутов, как у меня на лапах появляются мозоли и меня охватывает такая усталость, будто я прошагал десятки километров. Следующая книга - Лексикон подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Цамонии и окрестностей профессора доктора Абдула Соловейчика. Должен признаться, что к этому труду я отношусь противоречиво. Позитивистское видение мира Соловейчика прямо противоположно моему поэтическому пониманию вещей. Но это не повод оставаться невеждой. Достижения Соловейчика неоспоримы, но образцовая достоверность его книги вызывает незамедлительно желание возразить. А это заставляет нас думать.
        Вы наверняка удивитесь не найдя в моей справочной библиотеке словаря рифм или азбуки стиля. Но такие костыли мне не нужны. Вместо них у меня есть Ботаника Цамонии - ботанический словарь ручной работы Тюльпана Кнофеля, грандиозного ботаника и неутомимого путешественника, величайшего друга цамонийской флоры. Настоящие растения засушены и собраны в 54-х томах. Бесценные описания природы. Рядом с ней "Полное собрание сочинений Цолтеппа Цаана", легендарного алхимика, философа и открывателя цамонима. Сложные, суровые тексты, но необходимые писателю, занимающемуся глубоким анализом простейших вопросов. Некоторые места практически не читаемы, но тем, кто смог разобраться с древним, громоздким стилем Цаана, тому открываются удивительные истины. Хотите пример? Дуан тё нгасин - дашури де сайё тё чой
        Да! Все именно так!
        И, наконец, Кровавая книга. Да, у меня на самом деле есть этот редчайший экземпляр, в обложке из кожи летучих мышей, мрачно и угрожающе стоит этот шедевр в правом конце моего подоконника. Я с трудом пересиливаю нежелание брать её в руку и каждый раз с облегчением я ставлю книгу на место. Только я её открываю, как меня охватывает ощущение будто кто-то за мной следит. Но писатель часто вынужден сталкивается и с самыми низменными вещами, на пути к этим мрачным подвалам мышления нет лучшего путеводителя, чем напечатанная, согласно слухам, демонической кровью книга. Каждый раз я вынужден изо всех сил заставлять самого себя прочитать одно единственное предложение до конца. Больше я не выдерживаю. И каждое из прочитанных предложений долго отравляло мой сон - такими тёмными и пугающими они были. Желаете тоже попробовать? Я готов прочитать вам одно единственное предложение из Кровавой книги. Выдержите? Тогда начинаю! Я беру тяжёлую книгу... открываю её не смотря... тыкаю пальцем в тёмно-красный текст.. и вот что там написано:

Ведьмы всегда стоят между двух берёз.
Tags: Вальтер Мёрс, Энзель и Крета
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment